Главная страницаАрхив2020 #4 / Как усмиряли разбушевавшийся атом

Как усмиряли разбушевавшийся атом

02 Апреля 2020

Как усмиряли разбушевавшийся атом

Олег Кобылецкий, наш корр.


26 апреля, в Международный день памяти о чернобыльской катастрофе, генерал-майор в отставке Михаил Иванович Белов принимает особенно много телефонных звонков. И вновь, в который уже раз, кто-то из бывших подчиненных непременно назовет его, своего командира бригады, Батей…

 

РАНЬШЕ ВЫСТРЕЛА НЕ ПАДАТЬ!

Сам Михаил Белов, Батя, в ту пору был фактически ровесником большинства своих подчиненных, с несущественной разницей в несколько лет. Ему было тридцать пять, а средний возраст подчиненных – за тридцать, многие старше его самого. Но он действительно стал «батей» для всех них, мобилизованных из запаса на ликвидацию последствий взрыва реактора на Чернобыль- ской АЭС (ЧАЭС), произошедшего 26 апреля 1986 года – эта дата стала черной в отечественной истории. И мало кто из мобили- зованных тогда представлял се- бе, что такое радиация и что их враг будет незримым. Белов же как профессионал отлично понимал, на какую «войну» они едут. Поэтому с самого начала делал все для того, чтобы в тех сложнейших условиях по максимуму сохранить людей. Уникальность ситуации в том, что это именно он, Михаил Иванович Белов, отмобилизовал из военнообязанных и ввел в Чернобыль самую первую химическую бригаду из Московского военного округа почти сразу после взрыва четвертого энергоблока Чернобыльской АЭС, когда еще все дымилось в прямом и переносном смысле слова. Так что среди ликвидаторов Михаил Белов – личность известная и авторитетная. И не только среди них. Уже после Чернобыля, где молодой комбриг проявил умение успешно руководить в экстремальных условиях, он исключительно за счет личных заслуг, без всякого «блата» в тридцать восемь лет (!) стал генерал-майором, будучи уже на должности началь- ника Тамбовского высшего воен- ного командного училища хими- ческой защиты. Командовал им 15 лет, вплоть до его расформирования в 2003 году.

После увольнения остался жить в Тамбове, где он – лицо известное, пользуется всеобщим уважением. Выпускники Белова служат по всей стране – в Минобороны, ФСБ, МЧС, национальной гвардии – во всех силовых структурах. Специалисты этого профиля жизненно необходимы везде, что очень ярко показал горький опыт чернобыльской трагедии – там химики сразу стали на вес золота и их остро не хватало. Как раз тогда Белов и прибыл туда…

И вот мы встретились с Михаилом Ивановичем в Москве, куда он приехал по делам. Мне повезло – удалось вырвать его на короткое время из круга бесконечных встреч, так как в столице его хотят видеть выпускники, чернобыльцы, сослуживцы… «Их много, все рвутся увидеться, а я один! – отключая мобильник, пояснил он. – Еще не знают, что я приехал, иначе телефон от звонков уже раскалился бы. Завтра встречусь, а сейчас давай спрашивай. Хотя не люблю вспоминать Чернобыль, болит все это до сих пор, понимаешь?..»

Голос у него звучный, командирский, манера общения простая и доброжелательная, будто давно знакомы. Честно говоря, я смотрел на него, бодрого, полного энергии человека спортивного телосложения, и не мог поверить, что так можно выглядеть в 69 лет, да еще после перенесенных запредельных доз радиации. Белов ответил в своей манере, шуткой: «Моя жизненная формула – раньше выстрела не падать! А то, знаешь, некоторые как – еще выстрела не было, а он уже валится! Держу форму, в меру сил спортом занимаюсь».

 

ОТМОБИЛИЗОВАННЫЕ

И вот мы возвращаемся в то время, когда на следующий день после взрыва реактора на ЧАЭС в девять утра в кабинете Михаила Белова раздался телефонный звонок. Звонил командующий Московским военным округом генерал армии Владимир Михайлович Архипов. 

«Командующий обратился ко мне по имени-отчеству и поставил мне задачу в обстановке строжайшей секретности немедленно произвести отмобилизование бригады химической защиты по штату военного времени для выполнения правительственного задания по ликвидации последствий взрыва на ЧАЭС. Официально всем объявить, что бригада формируется для убытия на учения. Об истинной цели личному составу можно будет сообщить только уже на месте…»

В то время Михаил Белов был командиром 3-й бригады химической защиты, уникального в своем роде соединения, которое по своему составу и оснащению было готово к выполнению любых задач по предназначению. Даже в зарубежных арми- ях ведущих стран мира такого рода соединений не было. Так что выбор командования был не случаен, в округе это была единственная бригада, командовать которой, соответственно, Белову было доверено как лучшему из лучших офицеров. Потому и в чернобыльское пекло первым отправили его. Реально никто не знал, что там ждет, это был первый подобный опыт, задание правительственное, подвести нельзя, значит, нужно посылать того, кто способен справиться в необычной, нестандартной ситуации.

Поясним для читателей, не разбирающихся в военных делах: 3-я химическая бригада в Кинешме, которой командовал Михаил Белов, оставалась на месте, а ему предстояло срочно сформировать на ее базе бригаду из военнообязанных, числящихся в приписном составе, как это делается в случае войны.

«Мне всегда режет слух, когда меня кто-то спрашивает: «Вы были в Чернобыле?» – Михаил Иванович усмехается и с нажимом продолжает: – Но я не просто «был», я входил в Чернобыль с отмобилизованной по меркам военного времени бригадой военнообязанных. Кто может себе представить, что это такое – отмобилизование для убытия в зону радиационного заражения? Да оно мне до сих пор в кошмарных снах снится. Мне пришлось «воевать» еще до Чернобыля – за то, чтобы не брали туда всех подряд».

Он то и дело трет грудь в районе сердца, на мой тревожный вопрос о самочувствии отмахивается, мол, пройдет – и продолжает: 

«Я понимал на какую войну мы едем, там оружие ни к чему. Это другая война, понятная мне как профессионалу-химику. Та, после которой человек может навсегда способность к деторождению потерять или и того хуже… Поэтому сразу осенила мысль – а люди?! Ведь дело в том, что на штат военного времени в военкоматах вместе со всеми, естественно, приписаны и те, кто недавно окончил школу или вернулся домой после службы в армии, кто не имел еще ни семьи, ни детей. Но отправить их на радиационную войну – значит погубить, возможно, лишить их потомства. И вот тогда, когда мне начали поставку этих вот молодых ребят, еще жизни не видевших, я стал отправлять их назад. Говорил военкомам: «Куда вы прете мне юнцов, вы о генофонде страны думаете?» Они все равно привозят, я отправляю. Беру тех, у кого дети есть, кому за тридцать. Кто-то пожаловался на меня командующему округом, но генерал армии Архипов сразу разобрался в ситуации и говорит: «Молодец, продолжай так же! Все правильно делаешь». Он действительно умница был, наш командующий, к людям по-отцовски относился. Но все дело в том, что, стремясь сохранить генофонд, я поступал во вред себе!»

Почему? Дело в том, что специалисты-химики среди запасников – категория редкая, и это в основном как раз и были недавно отслужившие молодые люди, которых Белов не брал. Да, он понимал, что без специалистов по профилю гораздо сложнее будет выполнять правительственное задание, но это не повлияло на его решение.

«Я брал людей от тридцати лет и выше, но главное не это, ведь и в таком возрасте далеко не все имеют детей, – рассказывает он. – Главное, чтобы они уже имели потомство, то есть сохранялся генофонд. Это была работа сутками напролет, ведь отмобилизование жестко ограничено сроками, мы почти не спали. Прет толпа народу, ты отбираешь, подчеркну, каждого! В результате для того, чтобы мобилизовать бригаду из более чем двух с половиной тысяч человек, мы «перелопатили» 17 тысяч! Зато в итоге почти все были «возрастные», уже имеющие потомство, но специалистов среди них было немного, обучали потом, по ходу работ. Взяли и около трехсот бывших осужденных, отсидевших немалые сроки, но с ними проблем не было. Так что совесть моя чиста, многих молодых людей я уберег от мобилизации в зону радиационного заражения. Но весть-то о том, куда мы реально едем, пронеслась по всей Кинешме, хотя я никому ничего не говорил, как мне и было приказано командующим. Однако люди не дураки, телевизор все смотрят… Процесс достиг апогея, когда меня стали «рвать на части» родители военнообязанных, в том числе и те, которые на то время в больших должностях были, чтобы оставить родственников своих «блатных». Меня просили, молили, мне даже угрожали – все было, нервы мои были на пределе. На станции погрузки толпы родителей, родственников, сутками там живут, костры, стоны, плач – как на войну отправляются?

Словом, кошмар. Десять эшелонов я отправил, сам, как положено, убыл с последним. Спал после бессонных суток до самого Киева как убитый, прямо в сапогах и портупее…»

 

В ЭПИЦЕНТРЕ
В Киев прибыли 9 мая, люди вов- сю праздновали День Победы. А Михаил Белов вводил в зону ЧАЭС свою бригаду, и у него до сих пор щемит сердце при воспоминании о первых днях:

«Природа цветет, красота, а вокруг нас пустые населенные пункты, как призраки, – люди эвакуированы. Белье висит, где- то телевизоры еще работают. Помнится, увидел совершенно лысую собаку… Правда, только раз такую встретил. Красивейший город атомщиков Припять, его уже тогда городом будущего называли, совершенно пустой. Мы потом в нем дезактивацию проводили, как и во всех других населенных пунктах. Сегодня мне вспоминается это сияние весны, эта игра красок жизни, за которыми – незримая смерть. И именно мне как профессионалу нужно было уберечь от нее людей, в этом я видел свой долг, помимо выполнения задач».

Бригада сразу включилась в общий бешеный ритм авральных работ. В тот момент нужно было любыми усилиями укротить разбушевавшийся атом и остановить распространение радиации, чем была занята огромная масса людей разных специальностей. Разорванный взрывом ядерный реактор четвертого энергоблока ЧАЭС вначале, сразу после катастрофы, стали забрасывать с вертолетов сыпучими материалами (впоследствии это признали ошибочным решением, о чем еще будет упомянуто далее). С подвесок винтокрылых машин сыпались на реактор огромные емкости с песком, гравием, щебнем, а наполняли все эти емкости как раз солдаты бригады Михаила Белова, что было «адской» работой.

Бригада не покладая рук работала во всей 30-километровой зараженной зоне, жила в ней. Она была задействована почти во всех задачах ликвидации последствий взрыва, которые выполнялись тогда общими усилиями. Здесь были специалисты, собранные из разных уголков страны. В те времена для всех них не было чужого горя. Люди были воспитаны так, что готовы были жертвовать своим здоровьем и даже жизнью, когда нужно было спасать свою страну от большой беды. А страна, напомним, у всех тогда была одна – СССР…

Предпринимались гигантские усилия, чтобы невидимая смерть – радиация – не вышла за пределы зоны, где вовсю шло «укрощение» реактора. Кстати, и границы этой 30-километровой зоны впервые обозначали как раз специалисты бригады Белова во главе с ним лично. Бытуют неверные представления, что это круг, где эпицентр – разрушенный взрывом энергоблок. На самом деле границы зоны сильно извилистые, очаговые. Дело в том, что радиация выпадала пятнами, как характерно выразился Михаил Иванович – «кляксами» (это зависело от направления ветра в момент радиоактивных выбросов, как и от еще очень многих факторов): «Стоишь в одном месте – фон относительно нормальный, а буквально рядом уже дозиметр зашкаливает, вольфрамовая стрелка в приборе взлетает. Мы, проведя радиационную разведку, четко очертили границы зараженной зоны. Сами мы в ней работали и жили – уже этим многое сказано… Но я берег людей от радиации. У меня в лагере людям были созданы безопасные условия, о чем еще скажу дальше, и на каждый очередной день работ на разных объектах я лично вместе с группой офицеров проводил расчеты уровней радиации. Это чтобы люди работали столько, сколько уровень заражения на объекте позволяет, не более того. Тем самым мы их спасали. Заменяли солдат и сержантов немедленно по достижении установленного предельно допустимого уровня облучения. В день допускалось не более 0,5 рад, всего – не более 10 рад».

Все тогда было впервые. Человечество еще не сталкивалось с радиационными авариями такого масштаба. И в ситуации общего аврала в первую очередь оказались востребованными люди, которые по роду своей профессии готовы к действиям в таких ситуациях – специалисты-химики, как Михаил Белов и другие профессионалы. Они знали то, чего не мог знать никто, кроме них, – как проводить радиационную и химическую разведку, как рассчитывать время и условия нахождения в зараженных зонах, чтобы последствия для здоровья были минимальными, как дезактивировать дома, землю и многое, многое другое.

Большая часть личного состава – порядка полутора тысяч человек – работала в самом эпицентре, на четвертом энергоблоке: на хранилище ядерного топлива, в гигантском по масштабам механическом цехе, на крыше энергоблока. Здесь, в условиях предельных уровней заражения, передвигались только бегом, в полной защите, небольшими группами.

Михаил Белов вспоминает, как во время подъема на высшую точку – многоэтажное здание управления энергоблоком уровень радиации был таким, что он ощущал это даже физически, сквозь защиту, несмотря на передвижение по лестницам бегом, – тело покалывало, как иголками…

Особенно опасно было собирать на гигантской территории станции (на крышах зданий, на земле и т.д.) разбросанные взрывом куски переоблученного графита, которые, по выражению ликвидаторов, «светились» от радиации. Время на выполнение этого задания исчислялось секундами: как можно быстрее нужно было схватить кусок графита, сунуть его в контейнер, отнести, куда нужно, – и бегом в безопасное место, мыться в санпропускнике. На этом рабочий день был закончен. Некоторые даже просились на энергоблок, чтобы по-быстрее набрать свою «норму» и уехать домой. Но последствия для их здоровья в дальнейшем, по возвращении домой, были серьезными, а порой и необратимыми.

Что делать, в атмосфере всеобщего аврала кому-то надо было выполнять всю эту необходимую работу. На войне как на войне. Сплошь и рядом возникали ситуации нештатные, о которых сегодня никто не знает, кроме свидетелей и участников событий. Михаил Белов вспоминает, как произошел взрыв в «жерле» реактора после того, как его стали закидывать с вертолетов каучуком. «По мнению разработчиков такого метода, тем самым хотели создать обволакивающую пленку, чтобы снизить радиационные выбросы, – пояснил Михаил Иванович. – Но не учли запредельные температуры продолжавшейся ядерной реакции в глубине реактора».
В результате под каучуковой пленкой росло напряжение, однажды прорвавшееся взрывом. В результате часть содержимого реактора, который до этого столько времени засыпали разными сыпучими материалами, выплеснулась наружу вместе с осколками радиоактивного графита. Весь этот переоблученный материал тоже пришлось потом срочно собирать, дезактивировать местность – а как иначе? Конечно, в первую очередь этим занимались воины химической бригады Михаила Белова.
Кстати, ему тогда, сразу после этого совершенно неожиданного для всех взрыва, пришло указание немедленно вывести бригаду с места расположения – начальство опасалось, что их накроет радиационное облако. Но комбриг, верный себе, не торопился сразу «брать под козырек», а хладнокровно и трезво оценил обстановку. Учтя направление ветра, он сразу понял, что им ничего не угрожает, и все остались на местах. «Вот если бы снялись с места, начали перемещаться в авральном темпе, тогда бы точно радиации могли хватануть, – отметил он. – А так спокойно пересидели без всяких последствий. Другое дело, если бы ветер шел на нас, тогда бы нам действительно не поздоровилось и нужно было бы сниматься – если бы успели».

Что и говорить, первые ликвидаторы всему учились на ходу, у них не было ни времени, ни опыта, ни ясных представлений о том, как «укрощать» радиацию. Уже потом придет понимание, что взорвавшийся ядерный реактор бесполезно пытаться «усмирить», засыпая его с вертолетов свинцом, песком, щебнем, гравием, каучуком и т.д. Тем самым заражение лишь усиливалось, так как тот же свинец, точнее его пары, вылетали из «жерла» уже «светящимися» от радиации. И бросать с вертолетов на реактор огромные емкости с разными сыпучими и плавящимися материалами в конце концов перестали. Ведь ядерную реакцию не остановить – она продолжается и сегодня, спустя десятилетия…

Зато оптимальным оказалось решение «законсервировать» радиацию путем сооружения над взорвавшимся реактором саркофага – это, как отмечает Михаил Белов, был лишь один из множества предлагаемых учеными вариантов, и он оказался правильным. Как известно, первый саркофаг авральными темпами возвели всего за пять месяцев, с июля по ноябрь 1986 года, потратив гигантское количество железа. В дальнейшем, когда он свою роль выполнил, уже в наши времена, построили взамен него, порядком обветшавшего и уже пропускавшего радиацию, новый саркофаг, гораздо более совершенный – его сделали сдвижным, из двух огромных полусфер.


БАТЯ

В один из моментов нашего разговора речь у нас зашла о том, в какой степени можно снизить для людей последствия радиационного облучения, когда они непосредственно выполняют работы в зараженной зоне. Михаил Иванович рассказал на этот счет следующее:

«Я тебе как специалист скажу – даже в условиях радиационного заражения, а мы жили, еще раз подчеркну, прямо в пределах 30-километровой зоны, можно создать достаточно безопасные условия. С самого начала я исходил из реальной ситуации, а не из указаний сверху, которые шли издалека, без знания обстановки. Так, место расположения лагеря, которое мне указали, превышало все допустимые и недопустимые нормы заражения. Тогда я провел радиационную разведку и нашел для нашего расположения район наиболее благоприятный, где фонило по минимуму. Далее, свои лагеря (их было несколько), в которых располагался личный состав бригады – палатки, бани, столовые и т.д., – я приказал вкопать на метр вглубь земли. В других частях, где неспециалисты командовали (было и такое, в спешке части формировали), этого не могли понять: зачем, мол, это надо? А затем, что на метр вглубь фон безопасный, все по санитарным нормам – мы просчитали. Значит, люди не заражаются на отдыхе и во время сна, что крайне важно! Более того, мы свои столовые и другие места скопления людей наглухо закрыли полиэтиленовой пленкой, это исключало попадание пыли при ветре. Она ведь была предельно насыщена радиацией. С этой же целью в лагере и в местах перемещения дороги были покрыты клейкими массами (латексом), чтобы не пылили».

В то же время, как он заметил, там, где руководили неспециалисты, и палатки на метр вглубь не вкапывали, и столовые насквозь продувались ветром, несущим с собой радиоактивную пыль. У некоторых командиров доходило до того, что солдаты ходили по посыпанным дисперсным песочком (для красоты!) дорожкам строевым шагом и с песней, дыша при этом поднимаемой зараженной пылью…

Вывод из воспоминаний Михаила Белова очевиден: в условиях радиации должны руководить исключительно специалисты и никто более. А опыт правильных действий должен распространяться на всех. Потом на базе расположения его бригады были проведены масштабные и разнообразные показные занятия для командования всех воинских частей, работавших в зоне. Был передан бесценный опыт – как предохранять людей от радиоактивного заражения, не давать распространяться радиоактивной пыли, дезактивировать местность, предотвращать пожары и т.д. Это особенно помогало тем командирам, которые приезжали на смену. Все они, сменщики, уже были специалистами, но с такой ситуацией, как Белов до них, столкнулись впервые в жизни. А тут тебе все рассказывают, показывают те, кто уже сам все это прошел.

В зоне повсеместно стояли посты дозиметрического контроля, на которых становилось видно, какую дозу получил тот или иной человек, чтобы у него не было превышения допустимого уровня. Также повсюду были установлены посты дезактивации людей и техники. Техника, вобравшая в себя радиацию, сама становилась «заразной», и ее тут же отправляли, заменяли новой (на затраты тогда не смотрели). Это был непрерывный процесс – тот же БРДМ (бронированная разведы- вательно-дозорная машина) мог стать непригодным уже после одного-двух выездов на разведку в места с сильным уровнем ради- ации, и его отправляли на «кладбище» техники (Белов вспоминает, что оно было огромным). Кстати, уже в постсоветские времена в прессе много писали о том, что на Украине эту брошенную технику потом переплавляли и пускали в производство - тут, как говорится, без комментариев…

Как упоминалось, ежесуточно Белов производил расчеты времени нахождения людей на объектах с учетом уровня радиации. Сложность состояла в том, что это можно было сделать только ночью, так как лишь накануне вечером становилось точно известно, куда наутро отправлять команды. Эти расчеты каждый раз затягивались до трех-четырех утра. На сон оставалось совсем немного времени. «Никто меня не заставлял это делать, я производил расчеты только по своей инициативе, – вспоминает Михаил Белов. – Приходилось заниматься этим лично, лишь со считаными офицерами-специалистами, так как больше доверить было некому – нужно быть профессионалом, разбираться. Поэтому хроническое недосыпание стало практически ежесуточным и валило с ног, ведь в шесть утра мне уже нужно было быть на станции погрузки, где производился развод на объекты, потом самому ехать на объекты – не до сна. Но главным для меня было то, что мои солдаты получали минимум облучения на своих объектах…»

За все это Белова уже тогда за глаза и называли «Батя». Как говорится, с большой буквы.


РАДИАЦИИ - ЗАСЛОН
В условиях неимоверной жары до предела насыщенная «рентге- нами» пыль могла перемещаться целыми облаками, если бы не ликвидаторы. Они занимались пылеподавлением в масштабах всей зоны, предотвращая пере- нос радиации на соседние районы. Надо сказать, пыль стала одной из главных опасностей потому, что стояла сушь, не было никаких дождей. Иначе бы си- туация могла выйти из-под контроля, так как, если дожди бы пошли, в реки хлынула бы зараженная радиацией вода. Поэтому дождей не допускали техни- ческими методами – в воздухе самолеты распыляли специальные реагенты.

Химики ежесуточно обрабатывали все места перемещения людей и техники клейкими составами. Дороги покрывали латексом, который надежно связывал пыль – поливали им прямо из АРСов (авторазливочных станций), специально для этого переоборудованных. Но не везде, так как трудно было одним химикам такую большую территорию охватить. Поэтому основная часть территории зоны масштабно обрабатывалась с вертолетов, которые брали в сливные устройства специальную смесь – барду – и разливали ее над местностью.

Барда – самый оптимальный для этих целей материал, дешевый и экологически безвредный, создающий клейкий слой и не пропускающий пыль.
Еще одной серьезной опасностью в условиях жары и отсутствия дождей были пожары, точнее опасность их образования. Специфика в условиях зараже- ния в том, что главным было вообще не допустить возгорания или, если вдруг случилось, гасить немедленно. Так как с пеплом идет просто бешеный разнос ра- диации. На территории зоны ра- ботало много пожарных, а в бри- гаде Белова была для этих целей своя пожарная рота. И с задачей предотвращения пожаров тоже справились.

«В двух словах всего не рас- скажешь, – отметил Михаил Ива

нович. – О масштабах нашей ра- боты можно судить хотя бы по тому факту, что силами бригады были обработаны 180 населен- ных пунктов. То есть кровли, зда- ния, приусадебные участки – все было дезактивировано до допу- стимых санитарных норм. Уже при мне началось даже заселе- ние первых семей в населенные пункты, которые мы очистили. Заражения водного бассейна не было допущено тоже, конечно, с нашей помощью, ведь мы были задействованы буквально повсю- ду. Вдоль берегов реки спецтех- ника рыла 12-метровой глубины ров, а мои солдаты его глиной за- полняли. Рву конца-краю не бы- ло – это делалось для того, чтобы в будущем, когда пойдут дожди, не допустить попадания зара- женной воды в реку. Создавалась глухая защита, так как дождевая вода уже по почвенным капил- лярам в реку не попадет, глина не даст. Получалась такая своего рода подземная водонепроница- емая стена вдоль берегов. Объ- емы работ – просто гигантские.
А сколько наши солдаты зара- женной радиацией земли сняли и утилизировали – ее ведь прямо слоями снимали… Таким обра- зом, в целом силами бригады мы помогали не допустить распро- странения радиации ни по воде, ни по земле, ни даже по воздуху, с пылью и пеплом…»


«КОМАНДИРСКАЯ ДОЗА»
Михаил Иванович как-то вскользь заметил в нашем раз- говоре, что не был уверен (как специалист, отлично представляющий степень опасности), доведется ли уцелеть самому. В отличие от любого солдата и сержанта, которых заменяли в среднем через считаные дни при наборе предельной дозы, он пробыл там два с половиной месяца…

История умалчивает о том, сколько таких «предельных доз» вместилось в нем самом за эти семьдесят с лишним дней, когда во многих местах дозиметры зашкаливало от запредельной радиации, а он – командир – постоянно мотался по объектам. А как иначе?

Мог ли он уехать, набрав предельную дозу? В принципе, мог, ведь положено. Если бы не это самое – «в принципе». Его принцип не позволял ему бросить бригаду, он посчитал бы это для себя дезертирством. Набравшись опыта, которого еще не могло быть ни у одного из будущих сменщиков (у них командировки в Чернобыль были впереди), он понимал, что никто лучше его не справится с выполнением задач, и главное, не сможет защитить людей от радиации. С ним вместе остались и многие другие офицеры бригады.

Вообще, вспоминает Михаил Иванович, самоотверженно ра- ботали все – военные, химики, вертолетчики, ученые, строители, сооружавшие саркофаг для изуродованного взрывом энергоблока, чтобы законсервировать выбросы радиации. Понимали – распространение заражения нужно остановить любой ценой. И цена была высокой…

Вот лишь один факт. «У нас в Тамбове своя ветеранская организация, так что, соответственно, ведется статистика, – поведал Михаил Белов. – Из 2300 чернобыльцев, кто в разное время там был, на сегодняшний день осталось 700…»

Но, конечно, командиры особенно сильно подвергали риску свое здоровье, учитывая, какие дозы набирались реально за целые месяцы. Небольшое отступление. О понятии «командирская доза» мне рассказал еще раньше коллега Белова полковник запаса Геннадий Никитович Жаворонков, тоже уважаемый ветеран, командир химической бригады военнообязанных, только бывший в Чернобыле годом позже, в 1987 году. Он реально получил 53 рад, хотя в карточке учета при убытии числились «положенные» 10 рад. Геннадий Никитович как профессионал тоже отлично понимал, чем рискует.

Но иначе где было взять на замену столько специалистов, если бы офицеров стали менять так же часто, как солдат? Тем более полковников на должность комбрига. А ведь организмы у всех одинаковые, радиация «не смотрит», солдат ты, капитан или полковник…


НЕ ЗАБЫТЬ
Генерал Белов вспоминает одного из бывших подчиненных, сержанта, который живет в Кинешме и является председателем местной ветеранской организации: «Все звонит и зовет к себе в гости, там живет много наших ребят, служивших у меня. Ведь отмобилизование бригады в Чернобыль шло в основном за счет местных жителей. Говорит: «Помним вас, Батя!»

Белов смеется: «Обещают прямо на вокзале у поезда общее построение бригады, кто жив и относительно здоров до сих пор, устроить! Обязательно поеду!»
А в следующий момент в глазах у него мелькает боль: «Только не все на этом построении будут, кому бы еще жить да жить…»

– Я-то свой командирский долг выполнил, многое сделал, чтобы сохранить людей, – рассуждает он. – Но радиация – коварный враг. Как известно, уже потом, спустя время после ликвидации, никто не знает, кого она накроет, а кого нет. Но жертв было бы намного больше, если бы мы, офицеры, не берегли наших солдат от радиации, как это возможно было в той обстановке. Хотя сами хватанули по полной.

Под конец нашей беседы я спросил у Михаила Ивановича, как бы он сказал о подвиге чернобыльцев.

«Это были не просто герои, а супергерои, – ответил он. – Они прикрыли собой страну, бросились, как на амбразуру. Уже там, в зоне, наши воины отлично понимали, что в будущем многим из них не избежать последствий для здоровья. И все равно делали свое дело, не трусили. Жаль тех ребят, что умерли от последствий радиации. О них, как и горьких уроках Чернобыля, нельзя забывать никогда. Ликвидаторы совершили массовый подвиг. Ценой своего коллективного самопожертвования – своим здоровьем, жизнью – они спасли полмира от заражения. Если бы не они, люди пили бы зараженную радиацией воду. Ели бы зараженные продукты...»

Опыт Чернобыля Михаил Белов передал своим выпускникам, пока руководил военным училищем. Сегодня они сами передают этот уникальный опыт, которого нет ни у кого в мире, готовят молодые кадры.
Но опыт – не только знания. Простите, но это еще и огромное человеческое сердце, жертвующее за других. То, чего не выразишь никакими словами.

 

Фото из архива Михаила Белова